Вторая мировая война и Молдавия

Легкая дымка рассвета медленно плыла над припрутскими плавнями. Темно, но лейтенант Кузьма Ветчинкин легко пробирается по знакомой тропинке вдоль контрольно-следовой полосы — тропинка изучена, что называется, на ощупь. Посты проверены, можно передохнуть. В окнах казармы темно— спят ребята. Только из-под двери дежурки выбивается тоненькая полоска света.

Тишина. Легко всхрапнула лошадь на конюшне, и снова тихо. Городок, лежащий на взгорке в двух километрах, тоже еще спит — ни огонька. Начальник заставы осторожно приоткрыл дверь в казарму. Политрук Лепешкин, что-то перечитывающий при свете «летучей мыши», оглянулся, «Прилягу, пожалуй»,— сказал ему Ветчинкин и, не раздеваясь, вытянулся на солдатской койке.

Ни политрук, ни начальник заставы, хоть и готовы были ко всему, не могли и подумать, что еще не закончится ночь, как закончится мир на нашей земле, и в их жизнь, в жизнь всей страны с железным лязгом ворвется война…

Кагульская застава
В первую секунду Ветчинкин удивился: койку неожиданно тряхнуло, а на противоположной стене зазмеилась, расширяясь, рваная трещина. Потом грохнуло. А потом четырнадцать часов, каждая минута которых рвалась снарядами, строчила пулеметами, жгла жаждой, слепя и одновременно обостряя зрение ненавистью, шел бой. Четырнадцать часов два десятка пограничников Кагульской заставы держали оборону участка, не давая многотысячному врагу перейти границу. И в эти же часы на далеких берегах Западного Буга и Мухавца кипел такой же страшный бой у стен Брестской цитадели, имя которой сегодня знает весь мир…

Кагульская застава

В шестьдесят втором году мы с Кузьмой Федоровичем Ветчинкиным стояли у руин моста через Прут. Чуть в стороне, на одной из уцелевших стен бывшей заставы, белела мемориальная доска, установленная в первый послевоенный год. На доске скупые строки: «Здесь застава Героя Ветчинкина стояла насмерть, защищая родную землю 22 июня 1941 года».
Бывший начальник заставы, удостоенный за тот давний бой звания Героя Советского Союза, показывал, где стояли пулеметы, откуда пытался прорваться враг. И скупые, по-военному точные слова с необыкновенной яркостью восстанавливали картины того далекого уже июня, утонувшего в дыму пожаров и грохоте взрывов.
«Знаете, сколько на нас шло? — спросил Кузьма Федорович.— После войны на военном кладбище в Ванче, что на той стороне, насчитали около тысячи могил. А сколько их* тут в плавнях потонуло… А нас было двадцать. Вот и считайте…»

Вспомни, читатель, Фермопилы. Там было триста героев, и враг шел на них с мечами и луками, а не с автоматами и пушками!
Стоит на берегу Прута, как памятник мужеству, стена бывшей заставы. И приходят сюда поклониться подвигу люди. Потому что никто не забыт и ничто не забыто… Не перечислить подвигов и имен пограничников, встретивших грудью врага вдоль молдавского участка Государственной границы Союза ССР — маленького участка, чьи защитники явили образец невиданного героизма. И как дань памяти их — марки, посвященные доблестным погранвойскам страны…

Война 1941-1945
Rосые строчки правды. «Говорит Москва…». Их было много. Шаг в бессмертие. Двадцать лет спустя.
На тысячи километров протянулся фронт, грохочущий взрывами, воющий минами, снарядами, бомбами. Идет война. Идет 1942 год. И как различить в грохоте битвы отдельные выстрелы, каждый из которых ставит черную точку в чьей-то судьбе?
марка война
Совсем не слышны в общем громе одиночные выстрелы, пропадают пулеметные очереди. Впиваются злые огоньки в грудь мальчишки-солдата, бросившегося на амбразуру дзота, чтобы собой заслонить Родину, погасить еще один язык пламени войны собственной кровью…

Грохочет война. И грохот ее отдается залпом во дворе королевской тюрьмы. Падают на унылую тюремную землю еще несколько юных солдат, отдавших за Родину единственное, что было у них,— жизнь. Миллионов нет сегодня среди нас. Миллионов — умерших за нас. И среди них —Михаил Краснов, Павел Поливуд, Тимофей Морозов, Николай Кавчук, Василикэ Кожокару…

…Толкается по базару веселый чернявый парень. Там поторгуется, посмеется, пощупав тощую курицу: «У примаря небось пожирнее во дворе бродят?» Иной крестьянин нахмурится: «Опасные слова говоришь, парень. А вдруг жандарм услышит?» — а у самого на душе теплее становится: есть смелые люди еще. Сосед рассказывал — недавно кто-то у троих полицейских винтовки отнял, так и не узнали кто… А вернувшись из Кагула в село, вдруг найдет под мешком белый клочок с косыми строчками про землю, про свободу, про новую жизнь. И снова потеплеют глаза у человека — не перевелись смелые люди, значит все будет хорошо.

Толкается по кагульскому базару веселый парень, и не один из крестьян, вернувшись домой, обнаружит в повозке маленький клочок бумаги, несущий великую правду…
Гаснут в окнах скупые огоньки. Темнота южной ночи становится еще гуще, еще плотнее. И в тишине явственно слышны шаги нескольких человек — город обходит патруль. Хоть и далеко фронт, а неспокойно в Кагуле. Недавно даже с дверей примарии пришлось отдирать листовку…
Патруль сворачивает за угол. И вдруг первый, охнув, валится на землю. Кто-то с силой рвет из рук второго винтовку. А третий, почувствовав на плече цепкую руку, сам бросает оружие и, не разбирая дороги, пускается наутек. Едва выслушав бессвязный рассказ патрульного, дежурный офицер хватается за трубку и через минуту с ругательством швыряет ее на рычаг — связи нет…

В маленькой каморке с тщательно занавешенным окном трое. Один сидит у стола, прижимая к уху наушник, осторожно вращая ручку настройки.
— Ну что, Павлик? — нетерпеливо спрашивает светловолосая девушка.
— Сейчас,— спокойно отвечает Павел Каймакан, конструктор детекторного приемника — ушей кагульской подпольной комсомольской организации.— Есть! Пишите: говорит Москва… Михаил Краснов и Анастасия Семиненко торопливо записывают под диктовку такие нужные, такие важные слова…
Осторожный стук в окошко — раз-раз и через пару секунд еще раз. Тимофей Морозов кладет две винтовки на лежанку, третью к стенке прислоняет Василикэ Кожокару.
— Все? — показывает глазами Краснов.
— Павлик метров сто провода телефонного отрезал,— поясняет Тимофей и, обращаясь к Поливуду, устало присевшему на лежанку, спрашивает: — Так?
— Так,— отвечает тот.— Починят, снова срежу…
— Винтовки пока спрячешь ты,— говорит Тимофею Краснов,— а теперь надо вот это размножить,— показывает он исписанный листок бумаги.
— Я сегодня на базаре штук сорок рассовал,— говорит Василикэ.— Хотел одну даже примарше в корзину сунуть. Она сегодня сама на базар явилась.

Скрипят перья. Пишет Анастасия Семиненко, секретарь кагульских подпольщиков. Пишет Михаил Краснов, их руководитель. Пишут комсомольцы Павел Поливуд и Василий Кожокару. Ложатся на бумагу косыми строчками очень важные и нужные слова — слова правды…
Сегодня те, кто родился в тот грозовой год, старше их. Старше Михаила Краснова и Анастасии Семиненко, старше их товарищей. Они знали, что могут умереть за правду, за свободу, за жизнь. И они знали, что правда, свобода и жизнь не умрут, и умерли за них. А это значит — за нас.

…Широкая площадь между педучилищем и кинотеатром заполнена людьми до самых краев. Даже на прилегающих к площади улицах стоят люди, напряженно вслушивающиеся в голос репродуктора, специально установленного перед кинотеатром. Люди приходят сюда ранним утром и расходятся поздним вечером, когда репродуктор умолкает. В Красном зале кинотеатра ни одного свободного места, люди стоят у стен и в проходах.
На сцене небольшой стол, за которым три человека. И только перед самой сценой в кругу, очерченном невидимой линией, которую из брезгливости не переступает никто, несмотря на тесноту, на табуретке сидит, пряча глаза, тот, кого сегодня судит здесь выездная коллегия Верховного суда республики. Тот, на чьей совести (совести в переносном смысле — ибо какая может быть совесть у предателя?) гибель отважных кагульских комсомольцев-подпольщиков.
Несколько дней длился этот процесс. Предатель, чье имя мы не станем называть из презрения, пытался поразить суд откровенностью, раскаянием — и перед потрясенными свидетелями скрывались все новые и новые факты, говорящие о высочайшей силе духа, нравственной цельности и самоотверженности юных подпольщиков Кагула, преданных вот этим поддонком, продавшимся оккупантам легко и с полной готовностью.

Пятеро погибли. Они ушли в бессмертие, так и не узнав, кто предал их. Десятки юношей, заточенных пожизненно в страшные соляные копи ОкнелеМарь, были спасены из вечного мрака каторжных подземелий победоносной нашей армией и сегодня, поседевшие, сидят здесь, в этом зале, где идет последний акт трагедии — акт Возмездия.
Двадцать лет минуло с той поры, когда прогремели залпы в тюремном дворе, когда десятки кагульских, вулканештских, измаильских юношей, звенящих кандалами, были брошены в каторжные подземелья Окнеле-Марь. Двадцать лет он, кутивший в годы оккупации на иудины сребреники, скрывался в надежде, что все позади, что время покроет непроницаемой завесой все и никто никогда не увидит следов крови на его руках. И вот эта завеса сдернута, и он, ошеломленный, сидит на табуретке перед высоким судом— судом народа, и десятки свидетелей изобличают его.

Возмездие, справедливое и грозное Возмездие, настигло предателя. Но эти несколько дней, финалом которых стал Приговор, останутся навсегда в памяти не поэтому. В эти несколько дней с невероятной точностью и подробностями были восстановлены все мгновения жизни и борьбы подпольной комсомольской организации Кагула, вставшей на бой с врагом в самые трудные и опасные для Родины дни.
Враги, убивая героев, стремились стереть самую память о них. И вот сегодня они встали из небытия, из прошлого, встали во весь рост — юные и прекрасные. Они не думали о награде, но они получили высшую награду — вечную жизнь в памяти народа!

В самый канун Победы.
На подступах к деревне Луизенталь.
Чтобы товарищи дошли. Возвращение домой.
Еще грохотала фронтами война. Но до Победы оставалось только восемьдесят шесть дней. Она была совсем близко — это чувствовали все. Но никто не знал, наверное, что только восемьдесят шесть дней отделяют мир от долгожданного часа.
Не знал этого, конечно, и двадцатидвухлетний солдат, залегший вместе с товарищами на подступах к силезской деревушке Луизенталь. Не знал он и не мог знать, что именно в этот день — 11 февраля 1945 года — в Крыму закончила работу Ялтинская конференция глав правительств союзных держав.

Марка 30 лет Победы

Но он знал другое: если не подавить вражеский дзот, так неожиданно преградивший им путь, на февральском снегу останутся лежать многие и многие его товарищи. И тогда он, вжимаясь в хрустящий снег, пополз к плевавшемуся смертью пулемету…

На высоком левом берегу Днестра, где он изгибается крутой излучиной, раскинуло свои улицы село Кузьмин. В самом центре села у просторного здания школы на высокий постамент взбежал солдат в защитной плащ-палатке. Он вернулся в родное село, из которого ушел много-много лет назад, вернулся навсегда.
Звонким разноголосьем шумит на переменах школа, носящая его имя. На просторных полях совхоза, тоже названного его именем, ровно урчат тракторы. Со всех концов республики, из разных городов и сел страны приходят в Кузьмин и взрослые, и дети — поклониться. памяти человека, навсегда оставшегося двадцатидвухлетним в благодарной памяти народа, за чье будущее лег на амбразуру он — Герой Советского Союза Ион Солтыс.


Комментарии к данной записи закрыты.

Категория: Филателия