Стихи Андрея Лупана. Часть 6.
Дрожжи
Ну и выпил!
Брось предупреждения…
Я ведь падший — не тебе чета.
Суждены мне были от рожденья
непокорство,
пьянство,
нищета…
Ночевать в подъезды не пойдешь ты, жадный брат.
И мы не пьем с тобой.
У тебя дырявые подошвы
не примерзли к грязной мостовой.
Что ж в меня вонзил зрачки ты цепко?
Да, я пал, подруга мне — беда.
Как и сотни, я ведь только щепка.
Мчит меня бурливая вода.
Терпим мы.
И нам ли в гневной дрожи
злым набатом толпы поднимать?
Прячем мы в вино, в хмельные дрожжи,
жажду что-то в мире проклинать.
Я смеялся,
пел себе как прежде…
Что ж, что пьян я нынче
в сотый раз от вина, от мыслей, от надежды,
что придет он, справедливый час?
Час — как смерть,
для нищих и для сытых,
поражая грудь наверняка,
будь она отрепьями покрыта
иль одета в тонкие шелка…
Пусть придет,
конец положит бредням,
и любви,
и мукам — все равно.
Пусть убьет их
вместе с сердцем бедным,
коим столько грез порождено!..
Ты хранишь их, как казну святую,
зря не распыляя, не губя…
Я ж собрал бы все в бадью срамную
и плеснул в приличного, в тебя!
монолог
Ты помнишь ту пору?
И мне не забыть!
Мне в сердце она стучится!
Все это сегодня могло бы быть,
сегодня могло бы случиться.
Ты помнишь,
я в жизни споткнулся,
валялся во прахе,
а ты усмехнулся;
чистый и свежий,
стоял надо мной
и тыкал мне в раны и гной.
Зубами мне грызть
камень жизни пришлось,
беда меня била, и жгла меня злость,
и стон из груди иногда вырывался,
но ты надо мною смеялся.
И тысячи тысяч голодных,
нагих бродило под окнами замков твоих!
Мы щедрые земли для вас распахали,
с зари до зари мы за плугом шагали,
стучал наш топор и звенели лопаты
для вас, для богатых!
А в черные дни лихолетья
у нас умирали от голода дети
и гибельный ветер свистел
на просторе —
но разве вас тронет крестьянское горе?
Века мы трудились и бились с нуждой,
а вы нам платили презреньем, враждой.
Не надо нам милостей!
Хватит уроков!
Лишь мера за меру!
И око за око!
Я плач и стенанья в себе задушил,
унынье соскреб, как смолу,
узлом завязал всю силу души
и глянул в глаза злу.
В засохшей крови
и запекшейся глине
открылись, горя, наши старые раны.
И в сердце, как в страшной, темной давильне,
бродил, созревая, гнев урагана.
И в очи вчерашних рабов
влилась непреклонность отточенных лезвий.
Над ширью полей, над далью лесов
взметнулось Возмездье.
Им, подлые трусы, бежали дрожа,
вас гнев настигал на крылах мятежа,
и ярые громы вослед вам летели,
вы кинулись в норы, запрятались в щели…
Был год —словно горный хребет, рассекший времен череду.
За тяжкое бремя невзгод и бед мы мстили в Седьмом году.
Был час — словно молний внезапный удар
и яростных вод прилив.
Он вспыхнул средь ночи, тот грозный пожар
дорогу вперед осветив.
Ты помнишь ту пору?
И мне не забыть!
Мне в сердце она стучится!
Все это сегодня могло бы быть,
сегодня могло бы случиться.
1937
товарищ
Ты руками своими,
трудовыми, упрямыми,
весь охватываешь
наших сил разлив,
наших сил, истощенных
фабричными чанами,
поглощенных
комками иссохшей земли…
Ты — в лохмотьях —
нам кажешься нашей любовью
и стремлением вырваться из темноты
к лучшей доле,
выходя из темниц, из неволи,
к нашей цели
одна
прорываешься ты!
И, любимая, над толпою несметной,
цену знающая трудам и хлебам,
ты с надеждой моей самой светлой
встала рядом — призывом к усталым рабам.
«Эй, вставайте все, кто измучен и скован,
вы — единая сила, вас много кругом,
стену ту, что закрыла рассвету дорогу,
повалите тяжелым своим кулаком!
Путь пробейте к иным временам,
вашу жизнь из подвалов к лучам поднимите,
чтоб она засияла и нам!»
Добрый друг мой,
ты рядом со мною повсюду,
где труднее всего.
Подобная чуду,
наша к жизни любовь побеждает,
и лохмотья наши светлы — погляди! —
когда, в колоннах сплоченных шагая,
мы идем,
нага призыв пронося впереди!
1937
посвящение без книги
Я и поныне неразлучен с вами, я часто вас искал,
но ваши лица скрылись под холмами.
И все ж, уйдя, вы мысль о лучшем дне,
как семя терпкое, посеяли во мне,
чтоб я шагал по жизни с нею за теми
вслед, кто духом был сильнее.
В потертых армяках из грубой шерсти
вы сторожили сон мой в раннем детстве,
случайной праздностью меня корили
и строгим словом в люди выводили.
Когда впервые книгу открыл я при лучине,
чернила вашей жизни писать меня учили,
и пусть робел, но добывал слова
из-под враждебной власти колдовства, чтоб ваши дни мне стали сами учениками и поводырями.
Я уходил послом,
чтоб в письменном свидетельстве своем
поведать волю вашу, что достойно
смирила плуг и взбунтовала дойну.
Ушел, чтоб долг ваш повести как сын
по тронам вам неведомых вершин,
сквозь чащи книг,
по скалам и откосам —
не так, как вы,
но с вашим же упорством.
Сквозь ругань, сквозь истошные наветы,
когда берет за горло маята,
и через одиночество рассвета,
но через равнодушье — никогда.
И вот сейчас, оглядывая путь,
я в букваре своем ищу знакомый голос,
что, как зерно, был брошен в мою грудь,
и дал росток, и превратился в колос.
1938
Презренный олимп
С презренного Олимпа своего,
куда доходит только дым обмана,
сойди на холм земной среди бурьяна,
где трудный след от плуга моего.
Ты знаешь:
хлеб взойдет, плоды созреют,
на ниве мы взрыхляем веру эту.
Скажи хоть слово мужества скорее,
чтоб этим словом были мы согреты.
Бескрылый стоп, и подленькую жалость,
и мысль, что тяжела от ожиренья,
кладешь на стол — и это все слежалось
с твоею зарифмованною ленью.
Что можешь сделать ты?
Нет места сделке.
А ты, как бард, что стал в передовые,
живешь в стихах запутанных и мелких —
ты ими лжешь народу не впервые.
А твой народ стоит у эры новой,
и он, творец, возьмет победу в руки.
Не оскверни же преходящим словом
его надежды, кровь его и муки.
Что можешь сделать ты?
А разве слово
не та же завоеванная эра,
построенная трудно и сурово
в столетьях человеческою верой?
Себя зовешь ты слова рулевым.
Достаточно в тебе ли человека?
И как, скажи, ты пользуешься им,
дарованным тебе людьми и веком?
Здесь под твоим Олимпом у подножья,
разгулом смерти твой народ исхлестан.
Гляди — не содрогнешься ль?—
голод гложет,
людей бичами гонит на погосты.
Что можешь ты?
Но все ль, что можешь сделать,
ты страждущему люду приносил?
Ты отдал ли бестрепетно и смело
все силы до последней капли сил?
Горел ли ты с голодной нищетой,
расслышал ли ты рядом в детском
крике,
как тщетно ищут в памяти пустой
заплесневелый ломтик мамалыги?
Ты на презренной выси поднебесной,
где бродит фантастический туман,
разнеженно раскачиваясь в кресле,
рифмуешь вновь измену и обман.